Мойдодыр - законченный перевод

First the quilt went
Flitting off, and
Then the bedsheets flew away,
And like a toad,
The pillow goes
A-bounding on its way.

I skip to the candle,
It skips to the stove!
I skipped to the book,
There it sped,
Scampering off
Beneath the bed!

I went to drink my weight in tea,
The boiler ran away from me,
Waddled off as I came near,
Big old belly full of fear.

Oh God, Oh God,
What’s going on?
What made these things
All around
Start this whirling,
Start this twirling,
Start this churning on the ground?

The irons with the booties here,
The booties with the pastries here,
The pastries with the irons here,
The poker with the belt up there,
This way whirling,
That way twirling,
Somersaulting through the air.

From the bedroom, suddenly,
Limping on its bandy legs,
A giant, living sink appears,
And from its wobbly head, it says:

“My God, you’re filthy; God, you’re foul,
You grimy, putrid, unwashed swine!
I’ve met cleaner chimneysweeps,
Look at you, it’s plain to see:
It’s all gone black along your neck
Beneath your nose, there’s snotty flecks,
You’ve got such dirty, smelly hands,
You’ve even chased away your pants,
Away your pants, away your pants,
And as they left, they cried out, ‘Blech!’

This morning while the sun arose
The tiny mice were washing up,
The kittens, too, the ducklings, too,
And beetles, and the spiders.

You alone refrained from cleaning
A filthy pig you kept on being,
Chased off the other animals,
And the shoes, and the stockings.

I am the Great and Mighty Sink,
The one called Scrub-to-Nubs,
Of All the Sinks, the Lord and King,
And Sultan of the Tubs!

I only have to stamp my foot,
And send word to my men,
To reinforce this room en masse,
My sinks will fly right in,
They’ll start to bark, they’ll start to howl,
They’ll hammer with their legs,
They’ll strip your unwashed body bare,
And give you what you need –
Straight to the Moyka,
Straight to the wash,
They’ll dunk you head to feet!”

He banged upon his brass washbowl
And hollered: “Kara-baras!”

In come brushes, brushes snapping,
Snapping just like clappers clapping,
Sentencing me to a rub,
Acting as my judge:

“We bathe, we bathe the chimneysweep
Cleanly, cleanly, cleanly, cleanly!
The chimneysweep will be, will be
Clean, clean, clean, clean!”

The lather leapt into my hair,
Like nettles, to my head it clung,
Wriggling, niggling, soaping snares,
Like an angry wasp, it stung.

From the rabid washcloth’s scouring
I made a dash – I darted, cowering.
The sponge behind me followed on
By Sadovaya, by Sennaya.

Through the iron fence I blasted
Toward the Taurian Garden past it,
Left the fence behind me growling,
Like a she-wolf, biting, howling.

I happened on my good, old friend
My dear, beloved Crocodile,
With Totosha and Kokosha,
Strolling in the park awhile.

Crocodile, like a swallow,
Like a swallow, ate the sponge.

Then, with scales turning red,
At me,
Pounding legs and roaring head,
At me:
“Shoo! Get home, you filthy runt,
He said,
Go and wash your face at once,
He said,
If you don’t, I’ll follow you,
He said,
Trample you and swallow you!”
He said.

Down the street I sprinted from his
Fearsome roar,
And ran into that big wash-stand
Once more.

Soaping, soaping
Soaping, soaping
I was soaped without a rest,
And from my face
The dirt, the ink
Disappeared at his behest.

And even now my pants, my pants,
Are reunited with my hands.

The meatpie followed in the row:
“Go ahead and eat me, bro!”

Next the sandwich filed in,
Leapt into my sparkling grin!

Now I see my books advancing,
Exercises coming home,
And my grammarbook goes dancing
With my arithmetic tome

Then the Great and Mighty Sink,
The one called Scrub-to-Nubs,
Of all the Sinks, the Lord and King,
And Sultan of the Tubs,
Ran up to me, skipping, dancing,
Giving me a kiss, he said:

“Now, at last, I can befriend thee!
Now, at last, I can commend thee!
You’ve done well, my little piggy,
Scrub-to-Nubs, at last, is pleased!”

Clean yourself, you must, you must,
Morning, evening, every day,

To any unswept
Chimneysweeper -
Blame and shame!
Blame and shame!

A sweet-smelling soap makes life better,
A towel’s like an after-bath sweater,
And good dental care,
And finely combed hair!

Let's all go swimming and sponging,
Dashing, splish-splashing, and plunging,
In the pan, in the vat, in the wash-bin,
The river, the runlet, the ocean, -

And in the sauna, and in the tub,
Anywhere, always –
To water the glory for good!

Перевод - Бабки на бочку

The slang boom in contemporary Russian is typically associated with the criminalization of Russian reality. However, a particular area of slang entered the language through a backward process - the legalization of economic operations.

Since, in the USSR, any sort of private commercial enterprise was prohibited, all such businesses hid under slang names. Following the liberalization this vocabulary acquired the rights of "words in law," becoming nationwide property.

The unending search for new illicit forms of commercial activity led to the emergence of new "outlaw" speech. Pioneers of Russian business promoted their vulgar slogan: "Clean up and lie low!" (Conceivably, this call was distinguished from the purposes of the higher structure only by the size of the possible "profit" and the site of the potential "hiding.")

At this time arose a powerful institution of intermediaries, whose main objective was to "shuffle the air" - that is, to broadcast information to one another about allegedly existing goods, pledging their interest and awaiting smooth and easy payment. Most popular of all in this pattern were such concepts are cash/cashless, black market cash, back-blow, and so on.

There also appeared a particular new vocabulary that blamed the process of personal enrichment for the number of foreign bankruptcies resulting from various frauds. To the effect of the wealth of forms of victims and perpetrators of similar frauds, this vocabulary entered the language-wide scope, where it acquired a second, apparently inexhaustible, wind.

Если у вас нету тёти - If you have no aunt

песня из фильма "Ирония судьбы, или С лёгким паром!"
перевод Бена Петерсона

If you do not have a house,
It cannot be threatened by fire,
And your wife never leaves for another’s,
If you don’t have, if you don’t have,
If you do not have a wife,
Don’t have a wife.

If you do not have a dog,
She cannot be gassed by your neighbor,
And with your friend there will never be fighting,
If you don’t have, if you don’t have,
If you do not have a friend,
Have no friend.

The orchestra thunders with basses,
The trumpeter blows on the brass.
Think to yourself, decide for yourself –
To have, or not to have.

If you do not have an aunt,
Then she will never leave you behind,
And if you are never living,
Then you cannot, then you cannot,
Then you cannot ever die,
Can never die.

The orchestra thunders with basses,
The trumpeter blows on the brass.
Think to yourself, decide for yourself –
To have, or not to have.
To have, or not to have.

From a red and white pipe behind the depot

стих Андрея Родионова
перевод Бена Петерсона

From a red and white pipe behind the depot
furled by grey-haired frost
to a ribbon over the rooftops
this very same smoke appears

the bear gazes at all the nonsense from its cage
at the smog dissolving into open air,
at the breathless hippos on the frozen pond
and gently conducts its own blog

hello, my name is Misha,
I work as a bear, as the emblem of Perm Krai
our zoo stands in a former cemetery’s place,
although former cemeteries don’t exist

to be precise – we all walk,
broadly, over our ancestors’ bones
where there was a graveyard garden,
is now a badger behind a chain-link fence

in its blog the mad bear fever-dreams
inserting Aesopian slang
like Grandfather Krylov or Makarevich
and it’s awful to hear the bear-laugh

like pixels extinct on an old monitor
a murder of crows on bare branches sits
they read the thread of the hipster bear
his Friends, exactly like him

silvery by the base of the cupola
at the center a greyish blue thickens
from where it emerged, from where it dispersed
and all this is the bestial Permian bronze

Нобелевская лекция - второй вариант

Шведы,

Во-первых, я хочу скромно сказать – я это заслуживаю. Мои слова, подаренные миру и человечеству – каждое слово имеет все мои кровь и мозг. Я почитаю, что мне вы подарили, после всех этих многих лет, вы подарили что-то не менее трогающее, чем мой вклад: Нобелевскую премию.

Только сейчас стало понятно, как много эта честь значит для меня. Я уверен, что вы становитесь свидетелями моей судьбы.

Может быть вы видите, что мне уже девяносто пять лет. Это правда, не продолжаю быть долго у вас. Может быть вы спросите, «Почему вы рады, Оливер Хони, наш писатель-отец, наш ангел в туфлях? Почему рады вы, которые писали так неприятно о премиях»?

Это тоже правда, моя Нобелевка значит только, что человечество запомнит меня. Но, это важно быть помнимым? Мой труд в жизни – этот вопрос. И я трудолюб.

Я боролся с вопросом в первый раз более семьдесят лет назад, когда я опубликовал мою первую книгу, «За что делать?», расширяя университетскую курсовую работу. В ней, я обдумывал возможные причины, за которые мы действуем и работаем. Нашёл, что мы действуем просто, чтобы другие не нас забыли. Мы действуем всё, чтобы люди, с которыми мы никогда не познакомимся, не перестали о нас думать. Профессор этого занятия прочитала текст и сказала мне, «Ты уверенно будешь получать много премий до конца года.» Я ответил, «Так надеюсь»!

Но годы шли, а ни одну премию не дали мне. Я желал, чтобы был знаменитым, и моё желание приносило мне страдание. Это желание – слабость моя, слабость человечества, я тогда считал. А раньше, я поздравлял себя точно с ним.

Теперь я прочитал свою книгу, и видел, как виноват я был. После того, я поклялся, что не напишу никогда никакую идею, которая не лежит в моём сердце. Следующая работа, краткий текст, называемый «Вода хорошее вещество, я думаю», показала эту перемену характера. Сочинение на звали самом правильном во всей человеческой истории, а поэтому я стал всемирно известным.

Потом, пришла боязнь. Как было можно написать слово лучше, чем сто слов моего огромного успеха? Не мог выносить давление. Я ушёл от спрашивающих глаз моих братьев. Я бросил карьеру, переехал в Южную Дакоту, и там жил спокойно по большей части жизни. Был женат три раза. Воспитывал троих детей. Под вымышленным именем, написал брошюры для путешественников, посещающих нашу часть штата. Так я жил более пятьдесяти лет. Был счастливым, но только как художник, не делающий набросок, довольный бумагой, которая лежит перед ним.

Конечно, мне было тяжело двадцать лет назад, когда мой самый старший ребёнок получил Нобелевскую премию в физике. Моя гордость боролась с моей памятью. Опять, было мне тяжело, когда самая старшая дочь получила Нобелевку в химии. Я думал себе, «Люблю дочери, люблю без краев и без колебаний. Но, не могу забыть свою юность, и не могу забыть, что я тогда считал и поклялся». Когда самая младшая дочь получила Нобелевскую премию мира, я потерял ум. Вернулся с пенсии, и написал пару романов: «Ну да ладно, я никогда не хотел Нобелевку», и «Я скормил бы Нобелевскую премию корове». Эта серия моё самое важное произведение, за которое я заслуживал приз, данный мне сегодня. На силе этих книг, а больше на силе премии, моё имя не будет исчезать. Вижу, что так желал целую жизнь.

Работаете ли вы или как писатель, или как учёный, или как государственный деятель, вы тоже можете получить премию и стать помнимыми. Это смысл искусства, нет?

Во-вторых, хотел бы благодарить вас за эту огромную премию. Спасибо.

Нобелевская лекция Оливера Хони

Шведы,

Во-первых, я хочу скромно сказать – это заслуживаю. Мои слова, подаренные миру и человечеству – каждое слово я, каждый один имеет всех моих крови и мозга. Я почитаю, что мне вы подарили, после всех этих многих лет, вы подарили что-то не менее так трогающее, чем мои вклады: Нобелевскую премию.

Только сейчас стало понятно, как много эта честь значит для меня. Я уверен, что вы становитесь свидетелями моей судьбы.

Может быть видите, что я уже исполнился девяносто пять лет. Это правда, не продолжаю быть долго у вас. Может быть спрашиваете, «Почему вы рады, Оливер Хони, наш писатель-отец, наш ангел в туфлях? Почему рады вы, которые писали так неприятно о премиях»?

Это тоже правда, моя Нобелевка значит только, что человечество запомнит меня. Но, это важно быть помнимым? Мой труд в жизни – этот вопрос. И я трудолюб.

Я боролся с вопросом на первом раз более семьдесят лет назад, когда я опубликовал мою первую книгу, «За что делать?», расширяя из университетской курсовой работы. В ней, я обдумывал о возможных причинах, за которые мы делаем и работаем. Нашёл, что мы делаем просто, чтобы другие не нас забыли. Мы делаем всё, чтобы люди, с которыми мы никогда не познакомимся, не остановил о нас думать. Профессор этого занятия прочитала текст и сказала мне, «Ты уверено будешь получать много премий до конца года.» Я ответил, «Так надеюсь»!

Но годы шли, а ни одну премию не дали мне. Я желал, чтобы был знаемым, и моё желание приносил мне страдание. Это желание – слабость моя, слабость человечества, я тогда считал. А раньше, я поздравлял себя точно с ним.

Теперь я прочитал свою книгу, и видел, как виноват я был. После того, я поклялся, что не писал никогда никакую идею, которая не лежит в моём сердце. Следующая работа, краткий текст называемый «Вода хорошее вещество, я думаю», показала эту перемену характера. Сочинение звали самое правильное во всей человеческой истории, а поэтому я стал всемирно известным.

Потом, боязнь пришла. Как было можно написать слово лучше сто слов моего огромного успеха? Не мог выносить давление. Я ушёл от спрашивающих глаз моих братьев. Я бросил карьеру, переехал в Южную Дакоту, и там жил спокойно по больше жизни. Был женат три раза. Воспитывал троих детей. Под вымышленным именем, написал брошюры для путешественников, посещающих в нашу часть штата. Так я жил более пятьдесят лет. Был счастливым, но только как художник, не делающий набросок, доволен бумагой, которая стоит перед ним.

Конечно, было тяжело мне двадцать лет назад, когда мой самый старый ребёнок получил Нобелевскую премию в физике. Моя гордость боролась с моей памятью. Опять, было тяжело когда самая старая дочь получила Нобелевку в химии. Я думал себе, «Люблю дочери, люблю без краев и без колебаний. Но, не могу забыть свою юность, и не могу забыть, что я тогда считал и поклялся». Когда самая молодая дочь получила Нобелевскую премию мира, я потерял ум. Вернулся с пенсии, и написал пару романов: «Ну да ладно, я никогда не хотел Нобелевку», и «Я кормил бы Нобелевскую премию корове». Эта серия моё самое важное произведение, за которое я заслуживал приз данный мне сегодня. На силе этих книг, а больше на силе премии, моё имя не будет исчезать. Вижу, что так желал целую жизнь.

Работаете ли вы или как писатель, или как учёный, или как государственный деятель, вы тоже можете получить премию и стать помнимыми. Это смысл искусства, нет?

Во-вторых, хотел бы благодарить вам для этой огромной премии. Спасибо.

У него богатство - третий раз

Он страх и радость в оранжевом свитере. Он герой нашего времени – герой всего времени. Боги поступают в университет его, чтобы изучать богатство. Ни одного никогда не принимают. Видя его, змеи строят статуи своих поражений. Папа дал ему имя Григорий – Григорий Адамович. Мама дала ему холодность.

Он родился в подводной лодке в Чёрном море. По национальности, он не никто. В детстве, он знал только холодную сталь. Родители были американцами, жившими в Сочи. Они уехали из России быстро и громко после заключительного эпизода «МЭШа». Когда родился сын, они говорили с Григорием Адамовичем только на вымышленном языке. Он научился понимать русский из голосов на радио, слушая, когда родители не могли видеть. Голоса разговаривали всегда о траве для гольфа и бутербродах. Его интересовали описания бутербродов. В подводной лодке, они ели каждый день Шеф Бойарди.

Он не любит драгоценности. Драгоценность любит его.

Одни раз, когда ему было четырнадцать лет, Григорий Адамович хотел купаться, и вышел из подводной лодки. В чёрной воде он плавал много минут, плавал и устал, устал и заснул, заснул и спал. Он просыпался на сухом берегу, и не мог найти дорогу домой. Он смотрел на серые волны. Золотое солнце светило жарко. Он прошёл играть в гольф.

Он лев утра без волос.

У него была сестра. Или была она призраком? Григорий Адамович не часто встречался с ней. Она была всегда в костюме маленького жирафа. Он не может помнить, как её звали. В мозге, сейчас он её зовёт Дядя, или иногда Шана.

Если бы вы спросили, «Что есть любовь? Что любить? За что жить?», он ответил бы, «Вещи».

Он хотел учить космос, но забыл смотреть наверх. Потом, он хотел учить большие, голубые глаза в Гарвардском университете. В США он приехал, и подал заявление университетскому декану в офисе. Личное сочинение, которое он написал о его молодой жизни в море, понравилось нормально декану. Но Григорий Адамович с заявлением также подал миску своего Шефа Бойарди. Этот суп был таким вкусным, что Григория Адамовича сразу принимают в Гарвардский, Корнелльский, и Принстонский университеты, и дальше он получил все стипендии во всем мире. Это как он стал богатым.

Он боится природы. Природа украла что-то у него. Он гулял в горах один раз, а вернулся, говоря, «Потерял. Потерял». Он никогда не сказал ничего больше.

В Гарвардском университете, он учился две недели. Ему сказали, что было надо жить в общежитии с другими студентами, учащимися на первом курсе. Его комната была слишком маленькой, так он уплатил, чтобы соседи по комнате жили бы на улице. Эти соседи, Ханс и Жан-Пьер, были очень рады принимать так много денег из его стипендий. Они жили в университетском поле до того, как полиция их нашла. Их послали в офис декана (которого звали Дин, забавно). Декана Дина спросили, должны ли они отчислить этих хлопотных студентов. Но декан Дин не слышал. Его уши были наполненными Шефом Бойарди, поэтому Ханса и Жан-Пьера не отчислили. Они быстро вернулись домой в парк. Они пригласили Григория Адамовича на вечер, но он не пришёл.

У него сто кроватей, в сто образов и сто величин. Всё-таки он спит лучше на полу. Может быть, он напоминает ему о твёрдых поверхностях его детства.

Григорий Адамович учился в Гарвардском, но ему стало скучно на лекции по канадской истории в один день. Он решил заплатить преподавателю за его обещание никогда не учить опять, но решил вместо того заплатить премьеру-министеру Канады редактировать официальную историю его страны. Потом, Григорий Адамович уехал из Гарвардского университета, чтобы учиться в Корнелльском. Там, декан Ген болел – сейчас считают, что он ел слишком много равиоли, слишком быстро. Когда Григорий Адамович приехал на кампус, он дал декану Гену ещё более равиоли (значит… ну, вы знаете), а декан сразу почувствовал себя лучше. Но, когда он поблагодарил его героя, он наступил на его пальцы на ноге. Обиженный, Григорий Адамович ушёл, не говоря, «Пожалуйста для моего отличного Шефа Бойарди».

Он взял новое имя – Платин Золотович. Друзья зовут его Плаша. Но все друзья слишком грубые, и никогда не позвонили и сказали, «Как дела?».

В одну ночь, недавно, он был один в домашнем кинотеатре, смотря самый большой телевизор в мире, с экраном бриллиантов и бесконечными программами. Он смотрел эпизод «МЭШа», а увидел ужасно знакомый образ – сестру. Невозможно, что не была она, которую Григорий Адамович не увидел после того, как ушёл из подводной лодки. Она была в этом старом эпизоде, играя больную девушку. Она не была в костюме жирафа, но невозможно, чтобы это был кто-то ещё. Григорий Адамович узнавал её лицо и её голос. Он упал со стула. «Дядя», он крикнул за экран бриллиантов, «Шана». В конце эпизода, девочка умерла в больнице.

Он рыба не из рыбы, мужчина не из мужчины, студент только себя, не учитель никому. Он далеко от нас, он выше нас, и он то знает и не знает. Ничем дальше он не станет. Он уже совсем сам – Платин Золотович. Бойтесь его. Любите его. Богатство – у него есть.

У него богатство - второй вариант

Он страх и радость в оранжевом свитере. Он герой нашего времени – герой всего времени. Боги поступают в университет его, чтобы изучать богатство. Ни одного никогда не принимают. Видя его, змеи строят статуи своих поражений. Папа дал ему имя Григорий – Григорий Адамович. Мама дала ему холодность.

Он родился в подводной лодке в Чёрном море. По национальности, он не никто. В детстве, он знал только холодную сталь. Родители были американцами жившими в Сочи. Они уехали из России быстро и громко после заключительного эпизода «МЭШа». Когда родился сын, они говорили с Григорием Адамовичем только на вымышленном языке. Он научился понимать русский из голосов на радио, слушая когда родители не могли видеть. Голоса разговорили всегда о траве для гольфа и бутербродах. Его интересовали описания бутербродов. В подводной лодке, они ели каждый день Шеф Бойарди.

Он не любит драгоценности. Драгоценность любит его.

Одни раз, когда ему было четырнадцать лет, Григорий Адамович хотел купаться, и вышел из подводной лодки. В чёрной воде он плавал много минут, плавал и устал, устал и заснул, заснул и спал. Он просыпался на сухом берегу, а не мог найти дорогу домой. Он смотрел на серые волны. Золотое солнце светило жарко. Он прошёл играть в гольф.

Он лев утра без волос.

У него была сестра. Или была она призраком? Григорий Адамович не часто встречался с ней. Она была всегда в костюме маленького жирафа. Он не может помнить, как её звали. В мозге, сейчас он её зовёт Дядя, или иногда Шана.

Если бы вы спросили, «Что есть любовь? Что любить? За что жить?», он ответил бы, «Вещи».

Он хотел учить космос, но забыл смотреть наверх. Потом, он хотел учить большие, голубые глаза в Гарвардском университете. В США он приехал, и подал заявление университетскому декану в офисе. Личное сочинение, которое он написал о его молодой жизни в море, понравилось мягко декану. Но Григорий Адамович с заявлением также подал миску своего Шефа Бойарди. Это суп был таким вкусным, что Григория Адамовича сразу принимают в Гарвардский, Корнелльский, и Принстонский университеты, и дальше он получил все стипендии во всем мире. Это как он стал богатым.

Он боится природы. Природа украла что-то у него. Он гулял в горах один раз, а вернулся, говоря, «Потерял. Потерял». Он никогда не сказал ничего больше.

В Гарвардском университете, он учился две недели. Ему сказали, что было надо жить в общежитии с другими студентами учащимися на первом курсе. Его комната была слишком маленькой, так он уплатил, чтобы соседи по комнате жили бы на улице. Эти соседи, Ханс и Жан-Пьер, были очень рады принимать так много денег из его стипендий. Они жили в университетском поле до того, как полиция их нашла. Их послали в офис декана (которого звали Дин, забавно). Декана Дина спросили, должны ли они отчислить этих хлопотных студентов. Но декан Дин не слышал. Его уши были наполненными Шефом Бойарди, поэтому Ханса и Жан-Пьера не отчислили. Они быстро вернулись домой в парк. Они пригласили Григория Адамовича на вечер, но он не пришёл.

У него сто кроватей, в сто образов и сто величин. Всё-таки он спит лучше на полу. Может быть, он напоминает ему о твёрдых поверхностях его детства.

Григорий Адамович учился в Гарвардском, но ему стало скучно на лекции по канадской истории один день. Он решал заплатить преподавателю за его обещание никогда не учить опять, но решил вместо того заплатить премьеру-министеру Канады редактировать официальную историю его страны. Потом, Григорий Адамович уехал из Гарвардского университета, чтобы учиться в Корнелльском. Там, декан Ген болел – сейчас считают, что он ел слишком много равиоли, слишком быстро. Когда Григорий Адамович приехал на кампус, он дал декану Гену ещё более равиоли (значит… ну, вы знаете), а декан сразу почувствовал себя лучше. Но, когда он поблагодарил его героя, он наступил на его пальцы на ноге. Обиженный, Григорий Адамович ушёл, не говоря, «Пожалуйста для моего отличного Шефа Бойарди».

Он взял новое имя – Платин Золотович. Друзья зовут его Плаша. Но все друзья слишком грубые, и никогда не позвонили и сказали, «Как дела?».

Одну ночь, недавно, он был один в домашнем кинотеатре, смотря самый большой телевизор в мире, с экраном бриллиантов и бесконечными программами. Он смотрел эпизод «МЭШа», а увидел ужасно знакомый образ – сестру. Невозможно, что не была она, которую Григорий Адамович не увидел после того, как ушёл из подводной лодки. Она была в этом старом эпизоде, играя больной девушке. Она не была в костюме жирафа, но невозможно, чтобы это был кто-то ещё. Григорий Адамович узнавал её лицо и её голос. Он упал со стула. «Дядя», он крикнул за экран бриллиантов, «Шана». В конце эпизода, девочка умерла в больнице.

Он рыба не из рыбы, мужчина не из мужчины, студент только себя, не учитель никому. Он далеко от нас, он выше нас, и он то знает и не знает. Ничем дальше он не станет. Он уже совсем сам – Платин Золотович. Бойтесь его. Любите его. Богатство – у него есть.